Детей наших не хотели принимать

Детей наших не хотели принимать господа, а внуков хамы; и так с семи класса пришлось Василию уволиться по соцпоходження и отдаться под опеку известного Афиноген Васильевича Левицкого, который был также лишен права преподавать в школе, но не лишен возможности вывести в люди этого последнего Мороза и даже рискнуть рекомендовать его, как экстерна, до Киевского Политехнического Института, где, кстати, его родственник Федор Левицкий, был тогда ректором.
Но никакие рекомендации, тем более такого опасного человека, как Афиноген Васильевич, не могли иметь здесь влияние, а потому Василий с хутора остался, можно сказать, на улицы города без средств, без пищи, без крова, на хутор возвращаться не хотел, ибо знал, что с ним будет конец, а потому пошел по фабриках и заводах, пока не зацепился на Ленкузни, что именно тогда начала перестраиваться, по кузнечному цеху. Бил молотом, набил твердые, как подошва, мозоли, получив сначала сорок, а позднее шестьдесят рублей в месяц, чего ему никак не хватало даже на еду, но был еще хутор, и тот ему помогал.
А с помещением выручил его один, довольно странный и весьма оригинальный священник, настоятель так называемой Железной церкви святого Иоанна Златоуста, что стояла тогда еще на Еврейском базаре - протоиерей Прокопий Поспиловський - известный книжник, архивариюс и знаток целебных трав, подобрал парня, можно сказать , на улице и поместил его в одном из углов захристии той же церкви, вместе с грудами разного церковного имущества, свезены сюда не из целого Киева.
А позже, когда Василий убился в колодочки, и мог что-то платить за свой угол, он перенесся на жилье своего дяди Петра и занял там половину кровати своего двоюродного брата Михаила, где и застал его теперь отец.
И интересовался Василий не только своим молотобойством на Ленкузни, и любил он не одну математику, но и, еще будучи на попечении Поспиловського, начал он, не в пору эпохе и обстоятельствам, заниматься всяким тем товаром, который я обнаружил в Железном церкви ... спросить бы его только, зачем показались ему эти разные удивительные, запыленные, написанные невесть каком языке, разбиты и забытые Леярды, Смиты, Сайс, смешные халдейо-вавилонской-Ассирийские-финикийские исследователи, рядом с Григорием из Нисси, святым Августином, Кедмоном, ломбардом , Фомой из Аквизы, Петром Мучеником и другими, и другими, чего так заинтересовали молодого хуторянина из хутора Морозовка, что он и сам не смог бы ответить, почему.
- Не думаешь время в теологи? - Насмехался над ним Михаил.

- Возможно, - отвечал важно Василий.
- Теперь такой товар разве не подходит, - говорил опять Михаил.
- Почему? Он Гете мудрец ты то, что и был прежде.

- Гете! Спроси лучше нашего Бухарина - то те дела знает лучше.
- Можно и Бухарина. - Спокойно говорил на это Василий. И вообще он отличался спокойствием, медлительностью, развлечением ... Нет. Не Михаил, потому настоящем, согласованном и современном, понять Василия.