Танцевали они в основном, вернувшись в улей

Танцевали они в основном, вернувшись в улей, обремененные, кто больше, кто меньше, нектаром, и те танки имели много разновидностей и ритмов. Я наконец усмотрел в них систему сигналов, которыми пчелы, довольны ли недовольные своим уловом, показывали пчелам, которые вылетали, в какую сторону надо или не надо лететь. Но и пчелы, которые вылетали, тоже танцевали. Это был, бесспорно, их образ сообщить: Я поняла или Не переживайте за меня. Но далеко от улья, во время работы, пчелы не танцевали. Там царил, кажется, принцип Каждый за себя, если предположить, что пчелы способны к таким представлениям. Танец состоял большей частью из очень сложных фигур, очерченных во время полета, и я насчитал их много, вспомнив и об их возможное значение. Но оставалось еще вопрос о жужжание, разнообразие тембра которого, когда пчелы подлетали к улью или отлетали от него, вряд ли было случайным. Сначала я решил, что каждую фигуру танке усиливает характерное для нее жужжание. Впоследствии я был вынужден отказаться от этой приятной мысли. Ибо я видел, что ту же фигуру (впрочем, это я называл ее прежним) сопутствует очень разное жужжание. Поэтому я говорил себе: Жужжание НЕ подчеркивает танец, а наоборот, варьирует его, Точно та же фигура меняет значение в зависимости от жужжания, которое сопровождает его. Я собрал и классифицировал много наблюдений, посвященных этой теме, и имел определенные результаты. Но речь шла не только о фигуре и жужжание, но и о высоте, на которой выполняли фигуру. Я был убежден, что и сама фигура в сопровождении того самого жужжание не означает того же в четырех метрах от земли, и за два. Ибо пчелы не танцуют, безразлично, на какой высоте, наобум, есть три или четыре уровня, всегда те самые, на которых они танцуют. Если бы я вам сказал, которые те уровни и какие отношения между ними, потому что я провел тщательные измерения, вы бы мне не поверили. А сейчас мне совсем не годится сообщать о невероятном. Кто когда-нибудь, может, скажет, что я писал для публики. Несмотря на все усилия, посвященные этим вопросам, я больше, чем когда-либо, был подавлен сложностью тех бесчисленных танков, что у них, видимо, вмешивались другие детерминанты, о которых я не имел ни малейшего представления.С наслаждением я говорил себе: вот предмет, который я мог бы изучать всю свою жизнь, никогда не понимая его. Возвращаясь домой и спрашивая себя о возможности небольшой будущей радости, я только на мысль о своих пчел и их танки чувствовал почти утешение. Ведь я и дальше время от времени надеялся радости! Но, и глазом не моргнув, я предполагал и то, что те танки, собственно, ничем не отличаются от фривольных и бессмысленных танцев западных людей. Однако для меня сидеть возле своих ульев на солнцепеке и созерцать их всегда было настоящим чудом, торжество которого никогда не порочили мои рассуждения человека вопреки собственной воле. Я не смог бы обвинить своих пчел в том, в чем обвинял своего Бога, которому меня научили отдавать свой гнев, страх, желание и даже тело.
Я говорил голосом, который давал мне наставления, скорее, советы.