Но я не имел коллег и не знал

Но я не имел коллег и не знал, при каких обстоятельствах я узнал о его существовании. Возможно, я придумал его, то есть нашел уже готового в своей голове. Ведь случается, что иногда встречаешь незнакомцев, которые, собственно, не совсем незнакомцы, потому что уже играли определенную роль в некоторых мозговых процессах. Со мной такого не случалось никогда, думаю, я не сделан для таких экспериментов, а также простой феномен уже баченосты казался бесконечно недостижимым для меня. Но как только это таки случилось со мной. Ведь кто мог бы говорить мне о Моло, если не я, и кому, если не себе самому, я мог бы рассказывать о нем? Я тщетно пытался вспомнить. Во время своих нечастых разговоров с людьми я всегда избегал таких тем. Если бы кто другой рассказывал мне о Моло, я бы умолял его замолчать, а сам ни в мире не рассказал бы о его существовании одной живой душе. Если бы я имел коллег, ситуация явно была бы другая. Ведь между коллегами говорят о том, о чем остальные общества молчит. Но я не имел коллег. Именно это, безусловно, и объясняет тяжелую знесиленисть, которую я чувствовал с самого начала этой задачи. Ведь для зрелого мужчины, который думает, что у него еще все впереди, отнюдь не мелочь - видеть такой бесстыдный театр. Здесь действительно было чем встревожиться.

Мне казалось, что мать Моло, или Молоза, немного знакома мне. Но ее образ был еще невиразниший, чем образ его сына, которому один Господь знает, как далеко было до виразности. Наконец, я наверное, не знал ничего о матери Моло, или Молоза, кроме разве того, что такому сыну присущи определенные черты его матери, сохранены, словно клочья чепчика.
С тех двух имен - Моло и Молоз - второе казалось мне, наверное, правильнее. Но только немножко. Ведь я слышал, безусловно, где-то в душе, где такая скверная акустика, только первый слог, Мол, очень отчетливо, а за ним почти сразу шел второй, вялый, ватный состав, словно поглощенный предыдущим, поэтому ой могло бы быть и оз, и вот, даже ок. Если я склонился к оз, то, наверное, потому, что моя душа любила такое заключение, тогда как остальные не затрагивали в ней никакой струны.Но от момента, когда Габер сказал Моло, и то не раз, а многократно, и то одинаково отчетливо, я был вынужден признать, что и я должен говорить Моло, а говоря Молоз, я коитиму ошибку. С тех пор, забыв о своих предпочтениях, я обязал себя говорить Моло, как и Габер. То, что речь может идти о двух разных лиц, Молоза для меня и Моло для расследования, - такое даже не приходило мне в голову, а если бы и пришло, я прогнал бы эту мысль, как прогоняют муху или шершня. Господи, как тяжело человеку прийти к согласию с самим собой! И это мне, ибо я льстил себе, что я уравновешенный, холодный, как кристалл, но одновременно и свободный от лицемерной глубины.
Итак, я знал о Моло, хотя, собственно, знал не очень много. Я кратко перелов ту крупицу, которую я знал о нем. Одновременно я укажу на разительное пробелы в моих знаниях о Моло.
Моло находился в крайне ограниченном пространстве. Время ему тоже был отмерен. Он спешил без умолку, словно с отчаяния, к необычайно близких целей. Он то как узник торопился уже не знаю к которым узких границ, а то как гонимый искал убежища где в центре.
Он сапав. Ему достаточно было появиться во мне, чтобы я слышал только его тяжелое дыхание.
Даже среди голого поля он, казалось, прокладывал себе путь. Он обвинял себя в том, что не движется. Впрочем, шел вперед, только очень медленно. Он шел вразвалочку, словно медведь.
Он качал головой, произнося слова, которые следует разобрать.
Он был упитанный и грубый, даже уродлив. И черный, даром что не негр.

Он всегда был в пути. Я никогда не видел, чтобы он покоился.