Я сразу догадался, что он там

Я сразу догадался, что он там хитрил себе. Но сперва спросил:
- Ты собрал свои вещи?
Он встал, взял рюкзак и протянул мне. Я заглянул внутрь. Запустил туда руку и нащупал, что там лежит, глядя вдаль. Там было все. Я отдал рюкзак, спросив:
- А что ты делал?
- Марки рассматривал, - ответил сын.
- Ты называешь это рассматривать марки? - Удивился я.
- Конечно, - ответил он мне с такой наглостью, которую и представить.
- Молчи, обманщик! - Воскликнул я. А знаете, что он делал? Просто переводил из своей собственно коллекции в альбом с марками-дубликатами редкие и стоимостные марки, те, которые ежедневно рассматривал с утешением и с которыми не мог решиться расстаться даже на несколько дней. - Покажи мне свою новую марку с Тимора, эту желтую за пять реалов. - Сын заколебался. - Показывай! - Закричал я. Я сам подарил ему эту марку, она обошлась мне в флорин. Купил у кого при случае.

- Я положил ее сюда, - смущенно пробормотал сын, поднимая альбом с марками-дубликатами. Это все, что я хотел знать, собственно услышать, чтобы он сказал сам, я уже знал.
- Хорошо, - сказал я, направляясь к двери. - Ты оставишь оба альбома дома, и большой, и малый. - Ни слова упрека, простое пророческое будущее вроде тех форм, которыми послугувався Иудее. Ваш сын пойдет с вами. Я вышел. Пока я тихой, почти чопорной походкой шел по коридору в свою комнату, приветствуя себя, как и всегда, с мягкостью ковра на полу, меня вдруг поразила мысль, побудившая меня вернуться в комнату сына. Сын сидел на том самом месте, но в несколько иной позе, положив руки на стол и подперев голову руками. Эта картина поразила меня в самое сердце, но я не отступил от своей обязанности. Сын не шевелился.
- Для большей безопасности, - сказал я, - мы положим оба альбома к сейфу, пока вернемся. - Сын и дальше не шевелился. - Ты слышишь меня? - Спросил я.
Сын подпрыгнул, опрокинув стул, и с яростью заговорил ко мне:
- Делай с ними что хочешь! Я не хочу их видеть!

Надо, чтобы его ярость затихла, - думал я.- Надо действовать, как остынет. Я взял альбомы и вышел, не сказав ни слова. Сын не уважал меня, но требовать именно сейчас, чтобы он признался в этом, нельзя. Остановившись в коридоре, я слышал звуки падений и ударов. Другой, не имея такого самообладания, как я, безусловно вмешался бы. Мне даже нравилось, что сын дает свободный выход своим чувствам. Это очищает. Бояться, по моему мнению, надо немых страданий.
С альбомами под мышкой я зашел в свою комнату. Я уберег сына от большого искушения - положить в карман несколько марок, которые он любил больше всего, чтобы любоваться ими во время нашего путешествия. Нет, достойным осуждения был отнюдь не факт, что он будет иметь при себе несколько марок. Но то был бы акт непослушания. Чтобы рассматривать марки, он был бы вынужден скрываться от отца. А если бы потерял их, а такое случилось бы непременно, он бы предпринял лжи, объясняя их исчезновение. Нет, если он действительно не может расстаться со своими любимыми марками, возможно, было бы лучше, если бы он взял весь альбом. Ведь альбом потерять труднее, чем марку. Но я был лучший судья, чем он, в том, что ему можно, а чего нельзя. Я-то знаю то, чего он еще не знал: среди других и это испытание пойдет ему на пользу.