Послышался осторожный голос из-за широких

- Послышался осторожный голос из-за широких плеч гепеушникив. - Он здесь был, но ушел ... И куда - не знаем. - Гепеушник вернул верхнюю часть своего тела.
- Доктор! Не валят дурака. Бабки своей расскажите! И когда вы уже действительно же не знаете ... Что же! Пойдете сами! - И он указал на Марьяну.

Марию Александровной дернуло, заквилила Верочка, Марьяна бросилась к ней.
- Товарищи, - выступил из-за плеч доктор. Голос его срывается, но он говорит. - Товарищи ... Но ведь ... Смотрите. У нее больной ребенок.
- Да, да ... У нее больной ребенок, - отозвалась и Мария Александровна и даже, кажется, взбодрился.
- Да! При смерти, - добавляет доктор. Гепеушникы стояли неподвижно, кажется, даже не слушали крика, имели то другое на уме, один из них достал сигареты и механически закурил, все замолчали, на стене четко и спешно тикали часы.
- Еще там посмотрим, - решительно говорит один, и оба сразу выходят.
Искры надежды затеплилась в душах всех трех несчастных, и каждое из них боялось пошевелиться, чтобы невзначай не погасить ее.
А часы быстро тикал, в коридоре снова послышались шаги, снова открылись двери. На этот раз вошел лишь один из агентов. Выпустил спокойно дым изо рта, стряхнул пальцем пепел сигареты и равнодушно говорил:
- Да, Морозова. Пойдете с нами. Появится муж - вернетесь. Быстро, быстро! И никаких гвоздей! - Вдруг выкрикнул он исключительно резко.
Отец, мать и дочь онемели, никто из них не мог рухнутись, Мария Александровна опомнилась первой, руки ее дрожат, ноги подгибаются, она быстро схватывает то из одежды, то из еды. Верочка сильно закашлялась и сквозь кашель расплакалась, доктор и Марьяна бросились к ней, гепеушник схватил Марьяну за руку, Марьяна падает, агент выхватил из кобуры револьвер ...

- Вставай, блядь! Мы здесь не пришли играть в обмороки! - И нацелил револьвера. Мария Александровна и доктор бросились к Марьяне, возвели ее на ноги. Марьяна покачивается. Через несколько минут она уже стоит на ногах закутанная, подобная на мумию с узелком под мышкой.Ни с кем не прощается, ничего не говорит и молча идет к выходу. Один из агентов открывает ей дверь. Отец и мать стоят онемевшие в коридоре. Дверь открылась и захлопнулась. Наступила мертвая тишина.

В субботу, двадцать четвертого марта, в шесть тридцать вечера, Иван Мороз сошел с поезда на главном вокзале Киева и медленно, с узелком под мышкой, весь с ног до головы смят, словно пожований, с припухшими глазами, протискивался сквозь сбит толпу к выхода.
Киев! Вот он тот Киев. Не видел его со времени революции, тогда еще, кажется, был здесь гетман, все блестело, двигалось, шумело. И где все то делось теперь? Почему так много подобных Ивана? И почему так много серого, будто эта краска здесь одна-единственная и другой не смеет быть?
Наконец Ивану не до того, имеет свои заботы, почти не смотрит и не видит, озирается только и почти не понимает чего он здесь, что хочет здесь делать. Влился в подвижную, серую, обезобличену, как и сам, массу и медленно движется в каком направлении, кажется, безразлично каком. Тысяча колебаний мучает его. Идет и не идет. Надо бы найти брата Петра, сына Василия, и вместе знает, что не следует их касаться. Он же Иван, зачумленный, рассадник заразы, проклят и выброшен. Он же незаконно ступает по этой земле и дышит этим воздухом. И как ему в таком виде предстать перед глазами брата Петра, едва пережил те ЧК, те ГПУ, те чистки, ночные посещения, исчезновения, ликвидации. Петра столкнули в одну комнату бывшего его собственного проживания со всем его имуществом. Он еле живет со дня на день, не будучи уверенным в завтрашнем дне.