Софрон пасет между полкопны корову

Софрон пасет между полкопны корову, Петр и Иван играют - сидят оба на пути просто в пыли и тщательно насыпают строчки кучек. Они также косят. Это не кучки пороха. Это копы зерна. Их лица пыльные, носы чумазые. Вот неосторожный Иван зацепил ногой за полкопны и уничтожил ее. Петр сердится, поднимается крик. Прибегает мать - загорелая, пот глаза заливает ... Достается обоим, а потом идет обратно к своей работе.
То опять они идут с мамой на всенощную в церковь. Ему болят ноге, просится на руке. Мама берет, несет. Ему хорошо и радостно. Издали слышны звон колокола. А вот он впервые бежит с сумкой к липлявськои школы. Это не близко, бежать не легко, снег глубокий. Но ему радостно, как и всегда, когда он делает что-то новое. А вот он ученик каневской городской школы, уже большой, играет в индейцев, первый ученик и первый шалун. Вот он уже гимназист, решает уравнение с несколькими неизвестными, ухаживает. Незаметно наступают годы юношества - днем поле, - вечером сады и ночи над Днепром, и песни, и любовь ... Вспоминает Марусю - смуглую с пушком волос возле ушей, с мягким взглядом больших карих глаз. А там большие события - военная служба, артиллерия, пушки. Война. Он командир. Крепкий, деловой. Он командует батареей, его награждают. Поражение армии в Восточной Пруссии. Плен. Долгие годы плена, и тоски, и голода ... И наконец он возвращается.
Какая бездонная пропасть выныривает дальше перед внутренним взором. За ним бегут, охотятся, отбирают землю ... И вопрос: что я преступного на этой земле сделал? Мыслью, делом, намерением? Ах, класса, ах, Маркс, ах, Ленин? О! О! Как найти слова? Чтобы выразить вам и чтобы вы поняли. И чтобы вас проклят в род и род, и мать ту, что вас выносила, и ту землю, которая не провалилась под вами. О, вы! О, вы!
Тупая боль, физическая боль, от наплыва ярости наполняет все Иваново нутро. Ему делается дурно. Берет карандаш и что-то пишет: ... принадлежу к категории людей, бандитами ... Вон, вон! Что тут поможет? Отбрасывает карандаш, срывается и ходит. Снова садится, снова пишет: ... хотите из меня бога, дьявола, зверя, ангела, хама, а я всего лишь человек.Я не против законов. Я не революционер. Я, мой отец, мой дед и прадед - работники земли ... Или это грех? Страшно. Иванова душа не хочет гнуться, не колется и не оформляется. Как это сделать? С той христианской покорностью ... Когда тебя бьют в одну щеку, а еще хуже, когда в зубы и ребра, и печени ...

Иван пишет и пишет. Первый раз в жизни нечто такое пишет. Это ответ. Ничего по сути - философия, мораль. Иван знает, что для них это басни.
Ответ последовал. Наступило ожидание. Дни, недели, наконец месяца. Ивана вновь забыли. Но он живет, думает, ходит из угла в угол, выходит на прогулки. Его сожителей давно изменили, и их теперь не три, а двенадцать ... И никакой связи с внешним миром. Просил разрешения написать письмо - отказали, просил передач - отказали. Ходил из угла в угол и думал.
В начале декабря в жизни Ивановой наступают наглые изменения. Неожиданно его снова бросают в собакарни. Здесь были уже другие люди, но порядки те же. Не было также Поспиловського. Наступила ночь. Заключенные клались спать. Они были похожи на сельдей в бочке, на книги на полке. Они виртуозно использовали площадь, пидплощу, надплощу и гудели ровным, длинным, сдавленным гулом, словно из глубокого подземелья. Это не отдельные люди - это слепок людей - слеплен потом, кровью, чадом, дымом, смрадом. Они заполнили это пространство и лежат здесь, как сардинки в консервной банке.

Иван не имеет места, стоит при входе, не удивляется, не думает, не переживает. Лязгнули двери, и на него из коридора пихнули создание - полуголыми, с растрепанными седыми волосами, замотанное большой темно-серой женской платком. Гул вдруг стихает.