Мужчина представлялся старым, и жалко смотреть

Мужчина представлялся старым, и жалко смотреть, как он идет одинокий после многочисленных лет, такой силы дней и ночей, отданных без счета том слух, что снимается при рождении и даже еще раньше, этому ненасытной Что делать? Что делать? , То тихом, почти шемриту, то выразительном, как вопрос А что пьем? метрдотеля, который затем часто гордится аж краснеет. Наконец этот человек уходит неведомыми путями прочь одинок, или почти, когда западает ночь, с палкой в руке. Это была грубая палка, он опирался на нее, чтобы идти вперед, и, видимо, защищался ней в случае необходимости, от собак и грабителей. Да, наступала ночь, но человек был невиновен, и то большой девственностью, он не боялся ничего, нет, он боялся, но он не имел причины бояться, ему никто не мог причинить зла, разве которое невелико. Но этого он, безусловно, не знал. Я и сам, если подумать, не знал тоже. Ему казалось, что ему угрожают, угрожают телу, уму, и, пожалуй, действительно угрожали, несмотря на его невиновность. При чем тут девственность? Какая тут связь с бесчисленными агентами зла? Неясно. Он имел в голове островерхие шляпы, и поэтому похож на меня. Меня поразило, что он похож на меня, а этого не было бы, если бы я надел фуражку или цилиндр. Я видел, как он уходит, охваченный своим беспокойством, наконец беспокойством, что не обязательно было его, однако некоторым образом составил его часть. Это был, как знать, мое беспокойство, что охватывал и его. Он не видел меня. Я взобрался выше самой высокой точки дороги, а к тому же прилепился к скале такого же цвета, как и я, то есть серой. Вполне возможно, что скалу он видел. Он смотрел вокруг, - да ведь я заметил его, - словно чтобы запечатлеть в памяти особенности дороги, и он, наверное, видел скалу, в тени которой я скорчился, ты, обнять, подоить, напоить молоком и которого встречаешь с лихими глазами, боясь, что он позволит себе панибратство. До того дня, когда, уже не в силах, в мире, не имеет для вас объятий, вы увидите у себя на руках чесоточных псов, пронесете их некоторое время, необходимое, чтобы они полюбили вас и чтобы и вы их полюбили, а потом выбросите.Наверное, это и был где такой человек, хотя складывалось иное впечатление. Он исчез, со штучкой, что дымила, в руке, опустив голову на грудь. Я сейчас объясню. От предметов в процессе исчезновения я отворачивает глаза заранее. Смотреть на них вплоть до последнего момента, - нет, я не могу. Именно в таком смысле он и исчез. Глядя куда-нибудь, я еще думал о нем, говорил себе: Он уменьшается, уменьшается. Я понимал себя. Я знал, что бежал бы присоединиться к нему, хотя такой искалеченный. Стоило только захотеть. Впрочем нет, я же хотел. Встать, выйти на путь, броситься, хромая, ему вдогонку, окликнуть его - что может быть легче? Он слышит мои крики, оборачивается, ждет меня. Я уже был возле него, у собаки, запыхавшись, повиснув на костылях. Он немного испугался, и немного сочувствовал мне. Наверное, я был ему весьма отвратительный. Я не хорошенький, чтобы любоваться мной, от меня дурно пахнет. Чего я хочу? Ох, этот тон, я знаю его, в нем и страх, и жалость и отвращение. Я хочу видеть собаку, видеть мужчину, вблизи, узнать, что он курит, разглядеть обувь, взглянуть на другие приметы. Он добрый, поговорил со мной, рассказал, откуда он идет, куда направляется. Я верил ему, знал: это мой единственный шанс, - единственный шанс; верил каждому его слову, я слишком часто отказывался в своей долгой жизни, а теперь поглощал все, и то жадно. ! Я нуждаюсь рассказов, я давно хотел услышать их. Впрочем, я не уверен. Что ж, в таком случае я зафиксирован на некоторых вещах, я знаю кое о нем, то, чего я не знал, то, что надоедает мне, и даже то, чего не пережил. Что за язык! Я даже имею возможность узнать, каково его ремесло, ибо я так интересуюсь ремеслами. Можно сказать, что я из кожи лез, чтобы не говорить о себе. Еще мгновение - и я буду говорить о корове, о небе, вот послушайте.