Таких феноменальных, казуистических апостолов, как

Таких феноменальных, казуистических апостолов, как это нам подсунула наша эпоха, надо поискать ... Теперь, когда это читаешь, рвет с тебя яростью, я задыхаюсь, когда вижу везде те вечно тисненые золотом тома глупости, в то время, когда не на чем написать обычного письма и, поверьте, я бы целовал каждый палец той руки, что видстрилила мне эту руку. Да. Это ваша сестра сделала. Как защищались они, те честные люди от стаи гиперсволоты, что в них чего цеплялась!
Иван не находил никаких слов на эту слива исповеди. Такие слова и из таких уст. И в такое время. И в таком месте ... Нет, нет. Ему оно не пройдет так даром. И он, видимо, уже решений. Наконец, уже тогда в тюрьме, он вел себя совсем не как следователь ...
- А то, что вы там у нас пережили ... Все те Ракитов ... Извините за них, как можете ... Впрочем, не то слово. Как тут прощать? Было бы даже глупо то тут прощать ... Хочу только вот что сказать: то, что вы пережили - ничто по сравнению с тем, что переживают они. Стул? Чушь! Шутка! Они не стул ... Они не знают дня. Света для них нет. Люди тьмы, ночи, мук, безумных криков. Подземелья. Кроты!

И вот еще что. Помните, может, Софья Андреевна Толстая? Женщина Льва Толстого? Что звала сторонников своего мужа темными? Как вам это нравится? Толстой и темные! А всевозможные те другие ... разночинца! Базаров! Проповедь! Нигилизм! Белинский! Самое смрадное явление руской жизни ... Не поверите! Это говорил Федор Михайлович Достоевский. Так это он. Белинский и вся ета сволочь! Это же его слова. Вам может не верится, ибо Белинский у нас бог. Большевистский бог. И поделом! Но я никогда не забуду нашего замечательного Гоголя. Об того дядю Митяя и дядю меняет. То же гениальные! О тех двух руских мужичков, что разводили две телеги ... Так это эпохально! В двух словах и такая ясность. Толстой и дядя Митяй. Ленин и дядя Меняй. Это может ... Скажете ... Кощунство? Но я клянусь! Я клянусь! Я не слышал! Я не знаю большего правды, как эта!
А потому, что Шустер, что Ракита ... Пешки. Глупые пешки, которые заставили загребать чужой жар.И они загребают, и не могут остановиться, не их силы дело. Машина вертится, ползет, давит. И нет спасения. Говорю вам Иван Григорьевич, что между теми, которые вам отражали печени, много таких, которые готовы поменяться с вами. Сколько из них вывозят в желтых домов ... А сколько ночам в подземельях - пулей в затылок ... И нет назад! Нет! А вы, Иван Григорьевич ... Что вы не послушали и не пошли на ту заграница - мудрец! Многие едут, мало возвращаются ... Это также смерть. При жизни. Это гниение на корню. То ваш граф штука мудрая, но шут, и ему не выгорит. Влез в большевистское болото, будучи графом, и ставит на интеллект, им все те интеллекты - чхать! На всех и все! На мудрость, и глупость! У них нет ценностей. Большевики!
Иван молчит, твердо молчит. Земля, небо, ветер ... И солнце льет свой жар, и жаворонки. Замолчи ты! - Хочет он крикнуть том Петрову. - Какое мне до вас, сумасшедших, дело! И я вам не верю! Петров сам, кажется, почувствовав Сам настроение своего товарища, но он наслаждается метаморфозой, далекими днями, настроениями, убеждениями.