Вот мать игуменья идет! Не скажи

- Вот мать игуменья идет! Не скажи ей ничего об этом, потому сердиться будет ...

Моя песня - чайка белая, сердце мни тревожь ...
Аж на заре бы полетела, и никак не может ...

А когда же звали монахиню Ефросинию Галей, и была она из надднестровского села, называемого Сугаки. И взяли ее в плен турки-янычары, и был у них ода-баши Селим, и узнала в нем Галя украинские Тодорка, сына Усти-невольницы. И полюбил Галю ода-баши Селим. Полюбил так, что и веру свою пренебрег, и султана проклял. Полюбил так, что Галя приказал выпустить на волю, а сам взял нескольких верных янычар и помчался к храбрых черногорцев - искать свою мать Устю-воительницю и суда людского искать на себя ... А Галя от того янычара, что силой взял ее сына родила, оставила ребенка в своих родителей в Сугак, а сама в монастырь ушла - грехи свои и Селиму замаливать. Стала она матерью Ефросиньей, молится в темных стенах, а ночами, когда уже и молитвы к сердцу не идут, песни составляет - и все про свои тяжкие думы, все про свои черные и белые дни ...
... Яремко стоял на носу чайки и смотрел, как за бортом кипят волны и Рябота воды.

Было Яремко всего семнадцать лет, и давно уже знали и уважали его казаки - еще с похода под предводительством Яхьи - Александра на Синоп, Трапезонта, Кафу, Стамбул ... Собственно, в этой чайке и сейчас собрались давние товарищи по тому похода: Недайборщ, Яремко, серб Йован, чорнолиций Степан, которого чуть не разорвали были янычары при Ячакови. Жаль, что нет Джузеппе и Александра Черногорского - отправились они снова в Европу по новые приключения ... А еще шкоднише, что нет с ними удалого казака Тимофея Клюсика, не слышать его шуток, не слышно латинских песенок. Есть Клюсика, погиб четыре лета назад в морском бою, а все видиться он Яремко, как живой.
Да разве только Яремко? ..
- Снился мне наш Клюсик этой ночью, - вздохнул Недайборщ. После того как Тимофей погиб, Недайборщ постарел еще больше - усы стали белыми, сельдь вылез.Клюсик для него, полного сироты, был как родной сын. В какие только ада они вдвоем не лазили, которых только Тарапата не испытали - и везде выскакивали, как цыган из чужой конюшни; и вот четыре года назад случилось непоправимое ... - Снился Клюсик мне, - снова вздохнул Недайборщ и перекрестился. - Да такой же красный, и такой же живой-живисинький, ну, как ты! Я ему и говорю: Тимоха, родной мой, Клюсику дорогой, не появляйся мне во сне, потому что не к добру это все! Я же сам твою голову в Яремкових руках видел, а тело твое вместе с галерой море унесло! А он мне говорит: То тебе приснилось! Я глядь на него, а он - живой, только в одежде турецкого аги! .. Это он что - зовет меня к себе на тот свет, что ли?

- Все на том свете будем, - сказал Яремко, хотя, по чести говоря, не очень то он представлял этот потусторонний мир. Да и не очень ему хотелось туда. Когда доходило до выбора, кому идти в мир - тебе или врагу, - то Яремко уступал свое место в аду врагу. Так же, как и дядя Карп Недайборщ ...
Волны плескалась об борту чаек, легкий ветерок надувал паруса, весело и тревожно было на душе.
Яремко стоял на носу атаманской чайки и все вглядывался пристальным молодым глазом в морские просторы, в беспредельность голубого степи.