Иногда он останавливался и бросал вокруг

Иногда он останавливался и бросал вокруг ярости взгляды.
Именно так он и навещал меня через достаточно большие интервалы. Я тогда весь превращался в грохот, тяжесть, гнев, удушье, непрестанное, неистовое и бесполезное усилие. Ведь это полностью противоречит моем характере. Те встречи меняли меня. Я почти с сожалением смотрел, как он исчезает, с криком, которым словно кричало все мое тело.
А о том, куда он шел от меня, я не имел ни малейшего представления.

Ничто не свидетельствовало о возрасте, который он мог иметь. Несмотря на его внешность, я говорил себе, что он, пожалуй, был таким всегда и будет таким до самого конца, конца той остальных его жизни, которой я не мог себе представить. Ибо, не понимая того, что могло довести его до такого состояния, я и подавно не понимал, каким способом, предоставлен самому себе, он мог бы положить ей конец. Естественная смерть, не знаю почему, казалась мне недостоверной. Для себя я давно уже решил, что умру естественной смертью, но будет ли моя смерть одновременно и его смертью для него? Из скромности я не считал, будто он знаком с этим. Впрочем, разве существует неестественная смерть, разве не каждая смерть добра, бесспорно хорошая, как и так называемая плохая смерть? Но не выйдем в заблуждение бесполезных предположений.
Об лицо Моло я не знал ничего. Я считал, что оно космате, шершавую и постоянно кривляется. Ничто не давало мне оснований для такого мнения.
То, что такой человек, как я, в общем такой тщательный и спокойный, с таким терпеливым отношением к внешнему миру как к наименьшего зла, творение своего дома, сада и нескольких нищих приобретений, правильный и умелый исполнитель своей отвратительной работы, человек, который сдерживает свою мнение в рамках расчетов, ибо страшно боится неопределенности, человек, сфабрикованный так, ведь я был искусственным творением, позволил себе стать одержимым химерами, - это должно выдаваться мне ошибочным, даже побудило бы исправить эту ситуацию, и то в моих собственных интересах . Но этого и близко не было. Я видел в том лишь потребность одинокого человека, конечно, не очень почетную потребность, но ее надо удовлетворить, если я хочу и дальше быть отшельником, и я удовлетворял ее с не большим рвением, чем ухаживал своих кур или заботился о своей вере, зато не с меньшей прозорливостью.Впрочем, это занимало так мало места в той несказанные столярные, которой было мое существование, что возмущало его не больше, чем сновиддя, и не менее быстро забывалось. Играть роль огня перед взрывом - такое всегда казалось мне рассудительным. И если я заставил рассказать о своей жизни, я бы даже не вспоминал о чьих присутствии, а о присутствии бедного Моло - еще меньше, чем о любой другой. Ведь были и другие, интересные уже по-другому.
Но воля находит такие образы, только оказывая над ними насилие. То отбирает и то добавляет. Моло, которого я поднял на поверхность той незабываемой августовского воскресенья, определенно не был точно тем, что лежал на моих отмелях, ибо еще не пришло его время. Но, если речь идет о самых главных черты, я был спокоен, сходство сохранялась. Разница могла бы быть еще больше, и я бы все равно не жаловался на нее. Потому свою задачу я выполнял ни для Моло, что на него мне было плевать, ни для меня, ибо я отрекся себя, а только ради интереса к работе, которая, даже если и нуждалась в нас, чтобы быть выполненным, была по своей сути анонимной и кормила и одевала бы разум людей, даже не будь ее жалких исполнителей. Однако, думаю, никто не скажет, что я относился к своей работе серьезно. Скорее скажут с нежностью: Ой, то древнее общество, в нем угасла раса и кончился род.
Две замечания.