Следует только узнать, в чем состоит

Следует только узнать, в чем состоит добрая поведение, чтобы я вел себя хорошо - при условии, что позволяет мое физическое состояние. Итак, в этом аспекте я и дальше совершенствовал себя, ведь я - видите, я умный и живой. А что касается доброй воли, у меня она хлюпала через край, эта отчаянная добрая воля людей, которые не имеют покоя в душе. Итак, репертуар моей приемлемого поведения неуклонно обогащался, от моих первых шагов до последних, которые я сделал в прошлом году. И если я всегда вел себя, как свинья, виноват не я, а мои начальники, исправляли меня только в мелочах, вместо показать мне сущность системы, как поступают в ведущих англосаксонских колледжах, и принципы, из которых вытекают хорошие манеры, а также способ перейти , не ошибившись, от принципов к манер и подняться, начав от какой данной позы, к истокам, ведь это позволило бы мне возможность, прежде чем демонстрировать публично определенные действия, связанные лишь с удобством тела, как, скажем, ковыряться пальцем в носу, чесать себе яйца, сморкаться без платка и сцяты на ходу, обратиться к первым правил какой расчетливой теории. Что ж, я должен об этом предмете только негативные и эмпирические представления, а это означает, что большинство времени я был в досадном настроения, тем более тяжелом, что мои наблюдения, накопленные в течение века, склоняли меня подвергать сомнению все до основ знания правил хорошего тона, даже в ограниченном пространстве. Но только тех пор, как я уже не живу, я думаю об этих и о других вещах. Именно в покое распада я вспоминаю то длинное путаное чувство, которым была моя жизнь и которое я сужу так же, как будто судить нас Господь, и то с не меньшим дерзостью. Распад - это тоже жизнь, и я знаю об этом, знаю точно, не надоедают мне, но до конца не розпадаешся. Впрочем, даже с такой жизнью я получу, наверное, когда радость поддерживать вас, того дня, когда буду знать, что, думая, что я знаю, я на самом деле только существовать, а страсть, аморфная и неустанная, съест меня в гнилой плоти, и, зная об этом, я не знаю ничего, я только кричу, словно и всегда только кричал, более или менее громко, более или менее открыто.Тогда кричим, крик будто дает утешение. Да, кричим, хоть на этот раз, а потом, возможно, еще когда-нибудь. Кричим, что солнце, заходя, ярко озарил белый фасад почты. Можно было бы подумать, будто мы в Китае. На фасаде вырисовывается сложная тень. То был я и мой велосипед. Я стал кривляться, жестикулировать, махать шляпой, катить велосипед туда-сюда перед собой, вперед и назад, сигналить. Я смотрел на стену. На меня смотрели люди сквозь решетчатые окна, я чувствовал на себе их глаза. Охранник у двери сказал мне убираться. Да я бы и сам успокоился. Тень, наконец, радует отнюдь не больше, чем тело. Я попросил охранника сжалиться на меня и помочь мне. Он не понял. Я уже жалел о гостинец от социальной работницы. Вынул из кармана камень и начал сосать его. Он был гладкий, я не Раз обсасывал его, а бурые обкачалы и отшлифовали его. Круглый, гладкий камешек во рту - как он успокаивает, освежает, утоляет голод, обманывает жажду. Охранник подошел ко мне, ему не нравилась моя медлительность. Его тоже рассматривали сквозь окна. Кое-где смеялись. Во мне тоже сидел некто, смеялся. Я взял свою больную ногу в руки и перебросил ее через раму. Я поехал. Я забыл, куда ехал. Я остановился, чтобы подумать и выяснить. Мне очень трудно думать, уезжая. Когда я хочу думать на колесах, я теряю равновесие и падаю. Я говорю в настоящем времени: ведь так легко говорить в настоящем времени, когда речь идет о прошлом. Это настоящее мифологическое время, не обращайте внимания. Я уже успокоился в своем стазе тряпки, и вдруг вспомнил, что такого не должно делать.