Комната еще пахнет аммиаком, больше

Комната еще пахнет аммиаком, больше ничем, кроме аммиака, аммиаком и только аммиаком. Мать узнавала, что я, по моим запахом, ее сморщенное, покрытое волосками лицо прояснялось, она радовалась, чувствуя меня. Мать плохо выговаривала слова, щелкали вставные челюсти, и большей частью не понимала, что она говорит. Любой другой, кроме меня, растерялся бы среди того щелчок и разговоров, что прекращались только на те короткие мгновения, когда она теряла сознание. Впрочем, я приходил не для того, чтобы ее слушать. Я общался с ней, ударяя ее по голове. Один удар означал так, два - нет, три - не знаю, четыре - деньги, пять - до свидания. Я приложил большие усилия, чтобы приучить к этому коду ее разрушен, полон грез ум, но таки смог. А то, что она путала так, нет, наверное и до свидания, мне было безразлично, я и сам их путал. Но любой ценой следовало избегать того, чтобы она связывала четыре удара с чем-то другим, кроме денег. Следовательно, при дрессуры одновременно с четырьмя ударами по голове я совал ей под нос или в рот какую банкноту. Какой же я был наивный! Ведь она, кажется, потеряла если не вообще представление об измерении, то хотя способность считать более двух. Понимаете, расстояние от одного до четырех для нее была слишком велика. Когда доходило до четвертого удара, она считала, что теперь только второй, два первых стирались в ее памяти не менее совершенно, чем если бы она вообще не чувствовала их, тогда как я не понимал толком, как нечто, прочувствовано когда-либо может стереться из памяти, однако именно это обычно и происходит. Она, наверное, думала, что я вечно говорил ей нет, зато я и в мыслях такого не было. Опираясь на эти соображения, я пытался найти и наконец нашел эффективный способ привить ее умственные представления о деньгах. Он состоял в том, чтобы заменить четыре удара указательного пальца одним или несколькими (в зависимости от моих потребностей) ударами кулака по черепу. Вот их она понимала. Впрочем, я приходил не за деньгами. Я брал их у нее, но приходил не за ними. К матери я не имел больших претензий.Я знал, что она делала все, чтобы избавиться от меня, кроме, конечно, самого главного, и если ей никогда не удалось отделаться меня, то только потому, что судьба хранила меня для другой ямы, а не выгребной. И намерен был хороший, и этого мне достаточно. Нет, не хватало, но я учитывал те все усилия, которые она прилагала для меня. И простил ей, что она таки немного трусила меня в первые месяцы моей жизни и испортила единственный более-менее сносный период моей бесконечно долгой истории. Учитываю я и то, что она, наученная моему примеру, не стала сначала или просто вовремя остановилась. И если я когда-нибудь буду искать смысл своей жизни, о таком никогда не знаешь, я пошкрябаю прежде с этой стороны, со стороны этой несчастной одноплодных потаскуха и меня, последнего из моего отродье, я только спрашиваю себя любого. Я добавлю, прежде чем перейти к фактам, потому что в действительности говорят только факты, заходящего поры того далекого летнего дня, когда с этой старой, глухой, слепой, бессильной и сумасшедшей женщиной, которая называет меня Даном и которую я называю Маг, и только с ней, я ... нет, я не могу об этом рассказать. То есть мог бы рассказать, но не расскажу, да, мне было бы легко рассказать, потому что это было бы неправдой. Что я видел, как смотрел на мать? Всегда голову, иногда руки, очень редко плечи. Голову непременно. Покрытую волосами, морщинистую, грязную, слюнявые. Голову, от которого вокруг становилось темнее. Не то что видеть - вещь важная, но это уже хоть малый начало.