Я отослал его десять дней назад

Я отослал его десять дней назад, когда еще никто не знал о беспорядках среди индейцев.
- Только Фелим? Это правда, Морис? Милый, скажи мне правду! Только он?
- Почему ты спрашиваешь, Луиза?

- Я не могу сказать почему. Если бы я рассказала тебе, о чем порой думаю, то умерла бы со стыда.
- Не бойся, скажи. Вот я не мог бы скрыть от тебя ничего, просто не мог бы. Скажи мне, что тебя тревожит, дорогая.
- Ты действительно хочешь этого, Морис?
- Конечно, хочу. И уверен: какие бы ни были твои тревоги, я смогу их развеять. Я понимаю, что наши отношения предосудительные, по крайней мере их признали бы таковыми, если бы узнали о них. Вот же потому я и имею поехать на Аламо.
- Надолго?
- Всего на день, максимум на два. Только убрать некоторые дорогие мне вещи и попрощаться со своей жизнью в прерии.
- Да?
- Ты вроде удивлена?
- Нет, только заинтригована. Я не понимаю тебя. А может, и никогда не пойму.

- Это очень простая вещь, Луиза, - то, что я решил. Я знаю, ты простишь меня, когда я все тебе расскажу.
- Простить, Морис? За что ты просишь прощения?
- За то, что не открыл тебе своей тайны. Ведь я ... я не тот, за кого меня считают.
- Упаси Бог, чтобы ты не был тем, за кого считаю тебя я, - благородной, мужественной, красивой, редкой человеком! О Морис, ты даже не знаешь, как я уважаю, как люблю тебя!

- Дорогая моя, и я так же уважаю тебя и люблю. И именно потому решаюсь на разлуку.
- Разлуку?
- Да, любимая, но она продлится недолго.
- Как долго?
- Пока пароход пересечет Атлантический океан и вернется обратно.
- Это же целая вечность! Но почему?

- Мне надо уехать на родину, в мою родную Ирландию, которую, как ты знаешь, все здесь презирают. Сегодня утром я получил письмо, которым меня вызывают туда. й я охотно еду, потому, судя по этому письму, скоро смогу вернуться и доказать твоему гордому отцу, что бедный ловец лошадей, который пленил сердце его дочери ...Я пленил его, Луиза?
- Ты еще спрашиваешь! Мало сказать пленил! Ты же знаешь, что покорил его, и оно никогда не вырвется из этого плена. Не смейся, Морис, ни с меня, ни с моего бедного сердца - оно теперь навеки твой!
После этих пламенных слов, которыми гордая красавица полностью отдалась во власть мужа, завоевавший ее душу и сердце, влюбленные снова бросились в объятия друг другу и, забыв обо всем на свете, не слышали даже, как вокруг наступила полная тишина.

Умолкли кузнечики в зеленой траве, и цикады среди листвы деревьев, и пересмешник на верхушке большого тополя, и козодой в посеребренном месяцем небе, - так как все живое, повинуясь велению самой природы, вдруг притихло, чтобы не мешать священному таинству любви.
Но в действительности внезапная тишина имела другую причину. Звуки шагов на посыпанной гравием дорожке сада, шагов осторожных, слышимых только остром уху, - вот что заставило вмовкнуты все ночные голоса.
Ничего того влюбленные не слышали. Не видели они и темной тени - или человека, или, может, самого дьявола, - что неслышно скользила среди цветов, то замирая у статуи, то прячась в тени кустов, пока прикипела к стволу дерева десяти шагах от того места, где они целовались.
Они и не подозревали, что в эту минуту неземного счастья, когда все вокруг них замерло, и тишина выражает их пылкую речь, а неверный месяц освещает каждый порывистый движение.

Ночной свидетель, темной тенью прятался за деревом, все слышал и все видел. Стоя так близко, он подслушал каждое их слово, даже томные вздохи и шепот, а в серебристом свете луны отчетливо увидел маленькие жесты.
Вряд ли надо называть того низменного соглядатаи. Имя Кассия Колхауна именно обращается в голову.
Это был действительно он.