Да! Ты не моего класса

- Да! Ты не моего класса. Ты ... Ты ... Богач! Дука! Кровь человеческую! .. Ха-ха-ха! - Захохотал он, подбежал к граммофона и закрутил его снова. Ревет и стонет началось снова. - Анна! - Кричал к двери. - Вали! Давай! На стол! Ешь, Иван! Пей!

Последний нонешний деньочек,
Гуляю с вами я, друзья!

А завтра рано чуть светочек,
Заплачет вся моя семья!

Спел Миша смесь с граммофоном, вознамерился идти на кухню и напивдорогы вернулся. - И как ты мне на этой неделе ... не змиешся, - говорил он шатаясь.
- Вот - фить! И наших нету! Беда! Повезут. Вот я тебе свидетель, что повезут - ха-ха-ха! Как бычка, братец, повезут. И шкуру спустят, и присолите, и я, братец, здесь не при чем. Я здесь вша! Я в государства всего лишь сукин сын и только! А ты, брат, Парсона. Враг! Дуб старый! С пнем вырвать ... А на том месте социализм засеять ... Поняв? А за тысячу годов ... А пока пей! Эх, и песня! Черт, не песня! - И он запел с граммофоном: Сычи в роще перекликались и десен раз за разом скрипов. - Так допивай, Иван! Ну, ну ...
- Не идет! - Бросил Иван.
- А ты не горячись и не кипи, и пойдет ... Товарищ Буденный, бывало, как рявкнет: на канняяя! Вперьод! И пошло! Я за вас кровь проливал ... За народ! В первой конный ... А теперь, видишь, достижения ... Социализм ... Из Сибири придешь и увидишь ... На вареники ... А на все, говорю тебе, смотри сверху, с высоты, из сорока пяти этажа, как говорит Карло Маркс: человек, говорит , и кизяк из одного навоза. Поняв? А ты - не идет! А что имею я говорить? - Миша неожиданно разразился смехом, но так же неожиданно уста его скривились, глаза заблестели и он прохропив: - Спрашиваю: ты знаешь, что это значит? Тебе - плюнул, выругался и ушел, а тут ... А совесть ... Думаешь, у меня душа собачья? С кизяка? Последняя? Дядя Григор, думаешь, викормив себе на голову виблюдка ... Знаю! Все знаю! Не глухой!
Граммофон дошел до конца, шипов, и никто не спешил ему на помощь. Иван допил стакан, из дверей показалась, будто появления, Анна с миской огурцов.Это та самая Анна, некогда служила в Лоханский, но совсем переиначена, будто он пришел с другого края - бледная, осунута, растрепанная. Миша схватил на ходу огурец, запихнул его в рот, поналивав вновь рюмки. Анна поставила миску и вознамерилась выйти.
- Стой, красавица! - Выкрикнул Миша и схватил ее за талию. Анна со всей силы толкнула его локтем.
- Сатана! Отстань! - Вырвалась и скрылась. Миша не знал, что начать ... набухал, дулся, минутку колебался и, стиснув зубы, бросился за Анной.
- Михаил! - Отозвался Иван и вернулся за Мишкой на своей табуретке. Миша остановился.
- Прощай! Иду! - Сказал Иван.
- Как идешь? Куда идешь? - Выкрикнул тот резко и медленно приближался к Ивану, будто хотел его съесть. Иван поднял голову, минута тишины. Миша колебался, пытался устояться и не мог. Наконец устоялся ... Водил кругом себя взглядом, будто чего искал. - А ты, сукин сын, знаешь, что будет? - Тихо процедил он сквозь зубы. Иван молчал. - То, - продолжал Миша. - Знай! Поняв? Только того ... Молчи. Гроб. Ты меня не видел, я тебя не видел ... А завтра за документом приходи ... Стой! А ... А ... А что же ... с отцом?
Иван не ответил, и это особенно злит Мишка.
- Наконец! .. Какой такой мойо собачье дело! Я свое сделал, а старику вмире пора! - Вырвалось у него ведь из-под самого сердца, а потом им выпили до скамьи, будто его туда пихнули, и он рухнул. Председатель буцнулась, будто тыква, в пивторачку лавы, десницей шелеснув по подоконнике окна, а левая, как бы веревку, звиснула вниз и качалась мертво. Казалось, какая волна заливала его, он душився, хрипел, дул, отплевывается. - А я ... говорил проклятому! Ху! И видопхны же, черт! Проц! - Качал головой, закрывал то открывал глаза, ноги в длинных голенищах лежали, словно сломанные, подобные на две глыбы земли.
Иван стоял, смотрел на все сверху, видно, что в нем все кипело, мышцы челюстям выигрывали. Натянул облезлую кепку и ушел.