Счастливого пути! И Марьянку, и Верочку . Иди

Счастливого пути! И Марьянку, и Верочку ... Иди, иди! Иди, Иван! С Богом! - Он начал отмахиваться руками, и Иван вышел.
В кухне, в углу, на голом столе горела свеча, рядом нее лежало несколько мисок, несколько ложек. На полу лежало три узлы. Несколько буханок хлеба лежало в корзине на стуле. Вошла Марьяна и принесла ворох одежды. Волосы ее растрепанная, глаза запавшие. Увидела Ивана и отрицательно покачала головой. Иван так же молча ответил.
- Я там оставила ... Хлеба ... И всего, - сказала она. - Зайдешь в Кандор? - Иван не сказал и вышел.
Кандорова хибарка чуть дальше, в саду. Ветер хлестнул в разгоряченное лицо Иваново, будто ударил его. Он нагнулся и пошел на огонек, что маячит в темноте. Старый Кандор действительно плел колыбель, у него лежала куча прутья и костыли. На стенах, вдоль стен полно разного материала. Маланка закутана, как мумия, сидела в своем печкой.
- Я, Иван, как тебе уже известно, - начал старик, - никуда не собирался ехать и никуда не поеду. Куда выбросят? На улицу? Меня старого? А как что к чему, то я и отца заберу к себе - вмистимось. И с голоду не умрем ... А ты, конечно, поезжай, сойди с дороги, что с ними сделаешь, когда их розбисило! Против такой облака ничего не поделаешь! Уже, говоришь, едешь? И езжай! Я-то тоже не могу спать, все такое мерещится, Ужи, змей ... Не знаю, не знаю ... И она неспокойная, - кивнул на Маланку. - А как там было? - Спросил старик.
- Горячится, - говорит Иван. - Моя вина. Все вот сказочку, и сказочку, а у нас тут, глядишь, стужа. И простудилось малое. А как будешь иметь возможность - зайди. Здесь на хуторе все еще как будто уютнее, дальше от этих глаз завистливым, пусть им Бог простит, я то, грешный, простить им не могу ...
Маланка тоже стала что-то, будто сквозь сон, выкрикивать. Иван постоял, помолчал, сказал ночи и ушел.
Тот дикий, как бешеная собака, ветер. Он набрасывается и грызет человека. Шквалом налетела и засыпала землю мокрым снегом какая темнота, что слила верх и низ воедино. Иван направляется сквозь ту гущу, как бы на дне океана, доходит до хлева, то там долго барахтается в темноте, спустя тянет какой-то черный, большой предмет.Еще позже он выводит из хлева свою клячу - одинокую живое животное, что еще осталась здесь вместе с ним, на нее налетел ветер, дергает ее хвостом и гривой, как бы хотел разорвать ее на куски.
- Стой, сдохла тварь! - Слышен злой Иванов голос ... Ему-то там не клеится - руки мерзнут, все мокрое, постромки не держатся, лошадь не стоит спокойно. Наконец, все же готово. Подтянулись под порог сеней. В кухне уже гора узлы, свеча вот-вот догорит. Марьяна где-то там дальше, вероятно из Верочка. Иван сердито хватает узелок за узелком, лучше он бы все то сжег, и носит на сани. Пристраивает все и вместе, как птица дикая, делает гнездо для Марьяны с Верой. В комнату вошел на цыпочках.

- Спит? - Спросил шепотом. Марьяна ответила кивком головы. Иван порывисто, туда и сюда, будто он собирался целоваться, вытер губы. - Погоди ... Погоди ... Помаленьку, - шепчет он. - В кожух ... - Марьяна нагибается над ребенком, минутку в нее вглядывается, затем осторожно окутывает одеялом, подкладывает обе ладони под спинку малой, и сразу просыпается и стонет. Иван держит развернутый кожух, Марьяна быстро кладет ребенка, и уже оба быстро заворачивают ее. И делают то поспешно, как бы то воруют, их руки дрожат ... Ребенок заквилила и успокоилась. Иван держит на руках большой узел, кивает Марьяне бородой, чтобы шла вперед. При уходе она вздымает лямпочку и подсвечивает дорогу. Отходят. Две тени тянутся по полу, по стенам. В кухне еще горит свеча. Оставляют ее. В сенях подул ветер, и лямпка угасла. Марьяна садится, Иван кладет ей на руки Верочку, Иван умощуе, бегает кругом саней.
- Ну, как? - Спрашивает.
- Хорошо, - слышит голос из кучи лохмотьев.
- Не холодно?

- Нет.
- Ничего не мозолит? - Завизжала Верочка, и он онемел. - Что? Что? - Спрашивает. Ничего. Верочка умолкает. Тихо. Можно ехать.