Пусть мне не треплют о месяце

Пусть мне не треплют о месяце, моя ночь не знает месяца, а если мне случается говорить о звездах, то только случайно. Что ж, из всех звуков этой ночью ни один звук не был звуком тяжелых, неуверенных шагов, той бабы, которой он иногда бил так, что дрожала земля. Как приятно, когда после какого-то более или менее длительного периода колебаний подтверждается твое первое впечатление. Именно это, наверное, облегчает смертные муки. Не то что оно окончательный характер, я имею в виду подтверждение моего первого впечатления о ... погодите ... о Б. Ведь он, наверное, преодолен усталостью или разочарованием и даже смертью, мог сесть на какой виз или подводу, что на рассвете гримотилы, музыка гром, везя на базар фрукты, масло и сыр. Или же мог вернуться в город другой дорогой, слишком далека, чтобы я мог услышать, кто идет по ней, или узенькими тропинками между полей, беззвучно приминая траву и штурхаючы немую землю. Именно так я и проведу эту далекую ночь, роздвоюючы внимание на шемрит моего немного смущенного естества и такое отличное от него (неужели?) Жебониння всего, что покоилось и происходило от восхода до заката солнца. Ни разу не прозвучал человеческий голос. Зато коровы, когда проходили крестьяне, тщетно мычали, чтобы их подоили. Больше я никогда не видел ни А, ни Б. Возможно, увижу позже. Или узнаю я их? И буду уверен, что я действительно не видел их во второй раз? И что именно я понимаю под словами видеть и видеть вторично? Мгновение тишины, словно тогда, как дирижер сказывается на пюпитр и подносит руки, прежде чем грянет скучные звуки. Дым, палки, плоть, волосы, вечер, даль, и все крутится вокруг жажды, охватившее монаха. Я знаю, как создать то тряпье, чтобы прикрыть свой стыд. Спрашиваю себя, что это означает. Однако я не всегда буду жить в нужде. Ну, а относительно жажда монаха, то скажу, что, проснувшись где-то после одиннадцати часов, но еще до полудня (чуть позже я слышал, как поют обедню, напомнив о воплощении Сына Божия), я решил навестить мать. Чтобы я решился навестить жену, надо было иметь какие неотложные причины, и эти причины, поскольку я не знал, что делать, куда идти, были мне как игрушка для ребенка, единственного ребенка, чтобы я имел чем набить свою голову, пока там исчез всякий другой хлопоты и я задрожал при мысли, что мне могли бы помешать немедленно отправиться в путь, то есть пойти к матери.Поэтому я встал, приладил костыли и вышел на дорогу, где увидел свой велосипед (Подумаешь, я и не надеялся на такое) на том самом месте, где я вроде и положил его. Это дает мне возможность заметить, что, хотя какой я искалеченный, той поры я еще с радостью садился на велосипед. Вот как это происходило. Я привязывал костыли к верхней трубки рамы (по одной с каждой стороны), ставил ступню ноги, не сгибалась (забыл какой, сейчас не сгибаются обе) на выступление оси переднего колеса, а второй крутил педали. Это был велосипед без цепи, со свободным колесом, если такой существует. Дорогой велосипеде, я не назову тебя великом, ты был, неизвестно почему, окрашенный зеленой краской, как и многие велосипеды, которые вместе с тобой продавали со скидкой. Я каждый раз с радостью смотрю на свой велосипед. Я бы с радостью подробно рассказывал о нем. Он владел небольшим клаксон, или рожок, вместо звонка, как модно в ваши дни.