Черные тени птиц снова и снова

Черные тени птиц снова и снова пересекали тропинку, которой бровей страдалец, и наполняли его сердце зловещим предчувствием.
Вокруг стояла полная тишина. Грифы в полете вообще не кричат, даже когда слышат пищу. Сверчков и древесных лягушек утолили палящее солнце. Даже безобразная рогатая лягушка, и та притихла, спрятав свое пухирчасте тело между камнями.

Тишину глухой чаще нарушал только шорох одежды бедного странника, непрерывно цеплялась за колючие растения, и еще время от времени его крик - бесполезное вопль о помощи.
Пот обливал его тело и смешивался с кровью, ибо колючки кактусов и когтистые острия агав так изодрали ему кожу на лице, руках и ногах, что на ней живого места не осталось.

Бедняга был на грани отчаяния, и, собственно, уже и перешел ту грань: опять напрасно погукавшы с минуту, он упал пластом на землю и замер, отчаявшийся и равнодушен ко всему.
Да, собственно, это его и спасло. Лежа так вниз, он уловил ухом тихий, еле слышный звук, которого никогда не услышал бы на ногах. И хотя он почти терялся в тишине, мужчина узнал тот звук, потому что именно его так стремился услышать. То было журчание воды!
Радостно вскрикнув, он вскочил на ноги, так как не был искалечен, и двинулся туда, откуда доносился звук.
С удвоенным рвением переставлял он свой тяжелый посох. Даже забита нога будто помогала ему идти. Сила духа и любовь к жизни соперничали с унынием и страхом смерти.
Любовь к жизни перевесила, и за десять минут, лежа на траве, возле кристально чистого ручья, то человек только удивлялся, как мог причинить ему таких невероятных мучений обычная жажда.

Глава XLIII БОКАЛ И Бутыль

Мы снова в хижине мустангера. Опять его верный слуга сидит на табуретке посреди хаты. Опять его собака лежит на постилци перед камином, устромившы носа в теплый пепел.
Человек и собака на тех самых местах, что и тогда, и почти в тех же позах, а всего в хижине многое изменилось, и это сразу бросается в глаза.
Обитые конской шкурой дверь, как и раньше, держатся на кожаных петлях, и гладкие шкуры мустангов так же блестят на стенах. Стол с Юков горбылей также стоит на месте, и нехитрое кровать, и две табуретки, и постель слуги. И не видно на стене ружья; где делись серебряный кубок, охотничий рог, свисток; не висят на своих местах седло, уздечки, ремешки, серапе; исчезли книги, чернила, перо, бумага.
С первого взгляда можно подумать, что Хакала ограбили индейцы.
Да нет. Когда так, то Фелим не сидел бы спокойно на табуретке и на голове у него не было бы его рыжей кучмы.
Хоть из стен все снято, однако ничего из хижины не вынесено. Все вещи там, но в других местах, и несколько перевязанных веревкой пакетов, сбросов. кучей на полу, - среди них и кожаная сундук, - свидетельствуют о приготовлении к переезду.
Упакованы еще не все, но видно, что день отъезда приближается.

И, несмотря на эти перемены, одно дело до сих пор стоит на своем привычном месте - это заветный бутыль. И Фелим видит его чаще, чем: другое в хижине, ибо куда бы он смотрел, а глаза его неизменно возвращаются к той сосуда в Лозовую сплетении, что так соблазнительно выставлена в углу.
- Ах ты мой сокровище, вот ты где! - Уже в который раз обращается он к бутыли .- В твоем благословенном лоне более две кварты превосходного напитка, а тебе хоть бы что.