Мы положили его поперек седла

Мы положили его поперек седла и двинулись, даже не знаю как, видимо, помогая друг другу поддерживать труп, вести велосипед, идти сквозь толпу, что смеялась над нами. К дому Софи, - нет, я уже не могу называть ее так, я попробую называть ее Лус, просто Лус, - к дому Лус было недалеко. Но и не близко, я получил свое, пока дошел. То есть в действительности не получил. Люди считают, будто получили свое, а на самом деле такое случается очень редко. Как раз потому, что я знал, что уже пришел, я и получил свое, а пройдя еще одну милю, получил бы свое на час позже. Вот оно как. Надо ли мне описывать тот дом? Не думаю. Я там ничего не делать, это все, что я знал в тот момент. Разве что со временем, как я мало-помалу приживатимусь в нем. А Лус? Здесь трудно уклониться. Прежде Предадим быстрее собаку. Яму выкопала она, под деревом, не знаю почему, но свою собаку всегда прячут под деревом. То есть я имел свое мнение об этом. Именно она выкопала яму, ибо я, хоть и мужчина, не смог бы за больную ногу. То есть мог бы выкопать ее лопаткой для пересадки растений, но заступом - нет. Потому, когда копаешь, одна нога поддерживает вес тела, тогда как вторая, сгибаясь и разгибаясь, опускает лопату в землю. Ведь моя больная нога, уже не знаю какая, в данном случае это несущественно, была не ни копать, потому что не сгибалась, ни править мне за опору, потому пидигнулася бы. Я имел, так сказать, только одну ногу, я был морально одноногий, и стал бы намного счастливее и легче, если бы ее ампутировали на уровне паха. Заодно они бы удалили и несколько яичек, хотя я ничего не говорил бы им о них. Ведь мои яички, болтаются где-то посередине бедер на конце тонкого шнурка, потому что уже нет ничего, что могло бы их поднять оттуда, и за доказательство здесь правит то, что я уже не хотел поднимать их, испытывая скорее желание, чтобы они, эти свидетели обвинения и защиты моего длительного обвинительного процесса, исчезли. Ибо они обвиняли меня в том, что я обманывал их, и одновременно приветствовали меня с этим, из глубин своей пустой сумки, правое ниже левое, или наоборот, уже не знаю, как цирковые брать.И, вещь серьезная, они мешали мне ходить и садиться, как будто мне было недостаточно моей больной ноги, а когда я ехал на велосипеде, они цеплялись прочь всего. Поэтому я был заинтересован, чтобы они исчезли, и я бы сам опекает этим, взяв нож или секатора, если бы не страх, который заставлял меня вздрагивать от физической боли и инфицированных ран. Да, всю свою жизнь я трясся от страха перед инфицированными ранами, я, что ни разу не знал инфекций, такой я был кислый. Моя жизнь, моя жизнь, я говорю о нем то как о конечную вещь, то как о шутке, который затянулся, и тут я не должен правильности, потому что он кончился и одновременно продолжается, но какой временной формой глагола можно выразить эту мысль? Часовщик перед смертью накручивает часы и закапывает их, и искривленные колесики когда-нибудь отзовутся к Богу, стихами. Я, собственно, должен нежно привязаться к своим яиц, хухаты на них и беречь их, как другие люди Хуха на свои рубцы или хранят альбом бабушкиных фотографий. Иначе, не они мешали мне копать, а моя нога. Лус сама выкопала яму, пока я держал собаку на руках. Он уже стал тяжелый и холодный, но еще не вонял. От него, если угодно, отвратительно пахло, но противно, как от старого собаки, а не как от дохлого собаки. Он тоже рыл ямы, возможно, именно в этом месте. Его похоронят как есть, без всякого ящика или обертки, как монаха-картезианцы, но с поводом и ошейником. Лус положила его и в яму, я по болезни не мог ни наклониться, ни стать на колени, и если бы когда-нибудь мне случилось, забыв о своем герое, нагнуться или встать на колени, абсолютно не верьте этому, то буду не я, а кто- другой. Бросить его в яму - вот все, что я мог бы сделать, и поступил бы так охотно. Однако не совершил.