А можно взять с собой мою коллекцию

- А можно взять с собой мою коллекцию марок? - Спросил сын. Он имел два альбома, большой, где помещалась собственно коллекция, и малый с марками-дубликатами. Я позволил взять этот второй альбом. Когда я могу дать утешение, не нарушив своих принципов, я даю ее охотно. Сын вышел из комнаты.
Я встал и подошел к окну. Спокойствие убегал от меня. Я просунул голову между шторами. Мелкий дождик, заволочене небо. Сын не соврал. Прояснится, может, где в восемь часов, в половине девятого. Замечательный закат, сумерки, ночь. Старый месяц, что сойдет около полуночи. Я позвонил Марти и снова лег.
- Сегодня мы ужинаем дома, - сказал я.

- А разве мы не всегда ужинаем дома? - С удивлением посмотрела на меня служанка. Я еще не говорил ей, что мы отправляемся. Скажу ей об этом лишь в последний момент, так сказать, с ногой в стремени. Я крайне мало доверял Марти. Позову ее последний момент и сообщу. Марфа, скажу я, мы отправляемся на день, на два, на три, на неделю, две недели - не знаю, пока. Не годится называть ей точную дату. Тогда зачем я вообще кричал ее к себе? Она бы все равно подала нам ужин, как подавала ежедневно. Я совершил ошибку, поставив себя на ее место. А зачем я не отпускал ее этого пополудни? Понять это было легче. Но сказать ей, что мы ужинаем дома, - которая неуклюжесть. И она уже знала об этом, думала, будто знает, действительно знала. А теперь через это ненужное уточнение почует то необычное и начнет шпионить за нами, чтобы узнать, о чем речь. Первая ошибка. А вот и вторая, однако первая по времени: я забыл приказать сыну ничего никому не говорить о нашем разговоре. Хотя этот приказ вряд ли удержал бы его. Неважно, я должен был требовать, должен. Я, конечно такой сообразительный, теперь совершал самые глупости. Я попытался искупить свою ошибку, сказавши:
- Чуть позже, чем обычно, не раньше девяти часов. - Марта ушла, ее примитивный ум уже готов был закипеть. - Меня нет ни для кого, - добавил я. Я знал, что она будет делать: накинет пальто на плечи и направится вглубь сада.Там она Погукай Анну, старую кухарку сестер Эльснер, и они долго шептаться обе через решетку. Анна никогда не получается, она не любит выходить. Те сестры Эльснер были достаточно добрыми соседками. Они немного музицировали, и это все, что я мог им забросить. Если и есть какая-то вещь, что раздражает мою нервную систему, так это музыка. То, что я утверждаю, отрицаю или ставлю под сомнение в настоящем времени, я могу повторить и сегодня. Но я буду использовать скорее различные формы прошедшего времени. Ведь зачастую я не уверен, возможно, теперь ситуация уже иная, а я еще не знаю, просто не знаю, может, не буду знать никогда. Я стал думать о сестрах Эльснер. Надо было собираться в дорогу, а я думал о сестрах Эльснер. Они имели собачку-абердинця по кличке Зулу. Они и называли его Зулу. Иногда, будучи в хорошем настроении, я кричал: Зулу! Зулусику! - И он подбегал сказать мне добрый через решетку. Просто мне полагалось быть радостным. Я не люблю животных. Странное дело, я не люблю ни людей, ни животных. А относительно Господа, он понемногу становился мне противен. Сев на корточки, я через решетку щекотал собачке уши и шептал ласковые слова. Он даже не догадывался, что отвратительный мне. Становился на задние лапы и опирался грудью на прутья. Тогда я видел его небольшой черный пенис, видовжував узкую косичку увлажненной шерсти.