Бали? - Спросил я. Пастух поднял руку

- Бали? - Спросил я. Пастух поднял руку, она заколебалась на миг, словно над картой, потом застыла. Люлька еще немного Куриласа, дым на миг засинив воздух, потом рассеялся. Я смотрел, куда показывает рука. Пес тоже. Все трое мы вернулись на север. Бараны начали терять интерес ко мне. Возможно, поняли. Я слышал, как они снова стали пастись, бродить вокруг. Наконец, на краю равнины, я заметил красноватую туманность, совокупность тысяч отдельных огней, размытых расстоянием. Языков галактика. Казалось, словно хорошая прямая и мрачная линия горизонта на мгновение разорвалась. Я поблагодарил вечерние, что дал возможность увидеть огни, звездам на небе, а на земле - смелым огонькам, которые зажигают люди. Теперь я уже их чувствовал, человека и собаку, что снова вернулись ко мне, а пастух снова принялся сосать трубку, надеясь, что она не погасла. Я знал, что уже сам смотрю на далекое сияние, которое, как я знал, яскравишатиме, яскравишатиме, пока вдруг погаснет. Я стеснялся, что я, такой одинокий, как, возможно, с сыном, ни, одинокий, поддаюсь этим чарам. Я спрашивал себя, как я смогу уйти отсюда, не проникнувшись большим отвращением к себе, не нанеся себе большую боль, и вдруг словно громкое вздох повсюду вокруг меня сообщило, что не я отсюда ухожу, а стадо. Я смотрел, как они удаляются, впереди человек, потом бараны, сбившись в кучу, понурив головы, толкаясь, иногда музыка пускаясь рысью, и, не останавливаясь, словно вслепую скубалы последние пучки травы, и в конце собака, шатаясь и размахивая большим черным хвостом, даром что не было никого, кто бы мог видеть его радость, если это действительно была радость. Отара отходила, нисколько не нарушая своего совершенного порядка, пастух не нуждался кричать, а собака загонять. Видимо, так они дойдут до овчарни или заграждения. Там пастух станет сторону, пропуская скот, и, для спокойствия совести, перечислит баранов, пока они будут идти мимо. Потом пойдет в дом, дверь на кухню открыта, лампа горит, он зайдет и сядет за стол, не снимая шляпы.А собака станет на пороге, не зная, ему можно зайти, а надо быть на улице.
Этой ночью между мной и сыном произошла довольно яростная ссора. Правда, я уже не помню причины. Постойте, это может быть важным.

Нет, не знаю. Я столько раз ссорился со своим сыном. Некоторое время мне, наверное, казалось, что это такая же ссора, как и остальные, это все, что я знаю. Я ругался, ведь следуя испытанному методу, величественно изображая перед ним неизмеримость его проступков. Но на следующий день я понял, что ошибся. Ибо, проснувшись на рассвете, увидел, что я сам лежу в шалаше, а я всегда просыпался первым. Даже, как подсказывал инстинкт, я уже давно был один, давно уже сыновей дыхание не смешивался с моим в тесном шалаше, который он построил по моим указаниям. То, что он уехал на велосипеде, ночью или только засирило, собственно, не очень тревожило меня, и я нашел бы для этого прекрасные и почетные объяснение, если бы речь шла только об этом. К несчастью, он забрал и свой рюкзак, и плащ. И не оставил в шалаше и вокруг нее ничего, что принадлежало бы ему, абсолютно ничего. И не только это, он ушел со значительной суммой денег, хотя имел право только на несколько пенсов правительства от времени для своей итальянской копилки. Ведь с тех пор он стал заниматься всем, конечно, под моим руководством, включая закупами, я в определенной степени доверял ему и деньги.