Иван посмотрел еще раз на дом

Иван посмотрел еще раз на дом. Молчание. Темнота. Только окошко отца ячейки легко заболит светом. Для Ивана не место на санях, но ему и не надо его. Кто бы пустил в такую ночь саму лошадь. Он берет лошадь под уздцы. - Но! .. - Лошадь напрягается, шарпаеться и трогается.
Пошли. Две глубокие колеи от саней остаются за их спинами. Все кругом серое, однообразное. Щелочью гонится и шумит ветер. Ноги вязнут в снегу, лошадь сильно напрягается, Иван бегает от коня к саням, от саней к лошади, погоняет, сам тянет, вязнет в сугробах, тяжело дышит, пот льется с его лба.

И вдруг лошадь остановилась. Подбежал к саням, стал по ветру, наклонился над темной грудой.
- Как там? - Спрашивает тихо.
- Хорошо, Иван, - слышит ответ. А ветер бьет, а ветер хлещет, а ветер батюжить. Такая хищная бестия и крылатая зверюга, вырывающийся из-за реки и гонится над землей. И время от времени слышать лай собак, долетает лишь урывками. Иван не может долго стоять, не имеет силы. Не может снести того безумного танца земли и неба, бежит к лошади, погоняет ее, а сам хватается за сани и вырывает салазки из снега.
- Но, ты шкура! - Шкап дергает, сопротивляется, Иван погоняет, бежит опять вперед ...

К Лоханский прибыли на рассвете. Иван весь мокрый. Дом запханий жителями - спит. Только не спят сами Лоханский - доктор и Мария Александровна, они всю ночь ждут Морозов. Доктор растрепанный, Мария Александровна бледная. Ходят все на цыпочках, говорят движениями. Вещи и лошадь оставляют под навесом, люди вжимаются к одной комнаты Лоханский. Иван решает здесь не оставаться, и никто ему не перечит. Он хочет отойти еще опыта, то быстро ест. Просит только доктора, чтобы он ухаживал Верочку. Она спит, всю дорогу спала и лишь когда сносили, проснулась и завизжала ... А когда уходил, Марьяна бросилась в немом порыве ему на грудь, она не произнесла ни слова, только слезы залили ее лицо.
Иван вырвался и ушел. Усталый, уничтожен, мокрый, он пробирался сквозь еще сонный городок, совсем подобен вора, которого гонят и которому не место между честными людьми.И имел только одно единственное желание: где найти место, чтобы отдохнуть.
И только около восьми часов утра, Иван оказался на хуторе в мелющие Белого, старого своего приятеля, жившего напротив решеток, на левом берегу. Иван перешел реку еще по льду, который уже местами потрескался и залился водой. Белый был когда состоятельным мелющие. Он имел мельницу, имел сад, имел дом. Дело было хорошее, красочное место над большой, пышной рекой. Теперь все это изменилось. Мельницы отобрали. Сыновья пошли на Донбасс приобретать пролетарского стажа. Сад опустел. Старый работал еще только, как спец, не имел большие ни охоты, ни желания заниматься этим делом, падал духом, все предсказал плохое. Ивану очень обрадовался, а когда узнал, что с ним случилось, вдруг замолчал, не произнес ни слова, велел старухе подавать быстрее завтрак. Ели вместе молчаливо, лишь время от времени старик бросал какое слово:
- Э! Мехи! - И махал рукой. Ивана накормили, сняли его одежду для просушки, положили спать.
Лег, был очень уставший, а заснуть не мог. Все думы удручающие мучили, и никак их не мог избавиться. Куда и к кому обратиться? В Киев, к Петру? Боялся того Киева и того Петра, знал своего брата, но куда еще? В Харьков, к Андрею? Нет. Уж лучше в Киев - ближе, удобнее, поедет, рассмотрит, а там увидит. Подастся подальше, на Донбасс, на Урал, на Кавказ. Думы, думы и думы ...
А когда заснул, сон ему приснился. То, что не раз видел он, еще в плену, бывало, а также уже здесь на месте. Будто уезжает куда-то из своего двора в мир далекий, под ногами лед скользок. Он боится, что провалится, два острых следы остаются позади. То этакое всегда мерещится ему. Просыпается всегда измученный, с вспотевшим лбом, словно после тяжелой борьбы.