Сказочку, которую он знал на память

Сказочку, которую он знал на память, которую не раз рассказывал Верочке, которую она также знала, но как только он начал рассказывать, ребенок успокоилась, нашла большую, теплую руку отца, обняла ее своими маленькими, горячими ручонками и медленно стала засыпать .
И когда вошла Марьяна с ужином, Иван-то неловко, осторожно высвободил свою руку из объятий ребенка и встал.
Марьяна поставила на столе ужин и вышла. Иван начал медленно есть - черный, свежий хлеб с куском холодной говядины и запивал липовым чаем без сахара. Где-то там дальше было слышать шаги Марьяны, то стучало, то падало. В окно, забитое досками, бился ветер и колебал слабым пламенем малой, без стекла, лямпочкы, висевшей по середине комнаты, под потолком.
Иван поужинал, встал, снова закурил, вышел в прихожую, потянул несколько затяжек, то думал, потушил недокуренную папиросу и пошел через кухню к отцовской каморки.

Ячейка Григорова напоминает пещеру с затхлым воздухом. В последние недели, а то и месяцами, старый никогда не оставлял ее, мало чем интересовался. И вообще он никогда не оставлял хутора, ни тогда в двадцатом году, когда они вернулись, ни никогда позже. Все Морозы бежали, все прятались, только старый нет. Таскали, допрашивали, расстреливали, издевались - все выдержал. И без унижения, без страха. Голые стены остались от хутора, но не пустые. Между ними всегда был Григор.
Был он здесь и сейчас. Сидел на своем месте за столом, на длинном стуле, спиной к входу, в своем коротком, непокрытому полушубке. Не вернулся и не изменил своего положения, когда Иван вошел, а только начал что-то мямлить:
- Милосердие, ни страха Божия, ни ласки, ни причастие Святого Духа, Иван, не жди. Царство Божие не для них. Согрешили мы пред Господом Богом, и он нас недостойных наказывает. Беззлобно душой, смирением и покорностью выкупим наш грех, как то Иов многогрешный, как тот мытарь ненасытный, как тот разбойник злочестивый, что духом, сердцем, умом покаялись, что пририклы благочестие, что ...
- Отец! - Выкрикнул Иван, и старик вдруг перестал мямлить.
- О, Иван! А чего? Что случилось? Вы меня не ждите! Поезжайте! Пусть вас Бог благословит! - Говорил добродушно старик, словно читал по книге. - Поезжайте, дети, езжайте! Мир широк. И не бойтесь. Они еще к вам придут, как те братья Иосифу, что продали его в Египет. Голод их загонит! Постой, постой! Я вот тут тебе ... Лишь подожди. О! О! Есть! Книга вторая Царств, глава четырнадцатая ... Послал Йоаб в Фекою, велел позвать оттуда умную женщину и сказал ей: сделайся, будто бы ты в печали, и надень жалобную одежду, не намащуйся маслом и возвращайся так, будто бы ты ...
- Отец! - Вновь проговорил Иван. - Мы уже едем! Собирайтесь и вы! И Замолчите! - Выкрикнул он, когда старый опять хотел что-то говорить. - Вы здесь не можете сами оставаться. Они придут и вас выкинут.
- Куда? - Добродушно и наивно спросил старик. - Выбросят? Выбросят? Забьют? Убьем? Ах, ты, Иван, Иван! Все умрем. И я умру. И Ленин умер. И Соломон умер ... И Кир, царь Персидский ... Что они того не знают, кто им виноват? Пусть мучаются. Какое нам до этого дело? Что я им помогу - дети нищие, щенки хилые без суки, выброшенные на потопление? То лишь для тебя они цари. Для меня они Мышки Распутина и все! - А потом старик вдруг притих, вернулся к Ивану и, указывая пальцем на свое сердце, говорил: - А хутор оставь! На меня! Он здесь! И будь здоров.