Ты можешь мне сказать - падлец

Ты можешь мне сказать - падлец, сволочь, сукин сын! Это ты мне сказать можешь! Да! Но ты не можешь мне сказать, что я не исполняем своих законных обязаностей. Этого ты мне сказать не можешь! - И он круглым, кирпичного цвета, кулаком твердо стукнул по столу.
Сидел за столом, опершись грудью, - локоть влево, локоть вправо. На нем шкуратянка, местами вытерта до живого, рукава гармонией, отвороты звоямы. Седая смушковая шапка над твердым, мажущаяся чубом, прочный носик, пятна усиков и округлое с ямкой подбородок.
Миша Калиниченко. Райком Липляве.
А рядом, на расшатанной табуретке, Иван Мороз - длинный, худой, нос топором, сплюснутая голова и куча разбитого конопляного волос. Солнце, ветер и земля оказали ему краски и запаха.
На кленовом непокрытому столе несколько луж молока, черепок серого, грубой соли и смят, заношенный, кисет с махоркой.

Хата просторная, с низким потолком, закопченные. В углу кровать с клочьями соломы, у косяка потертые, пихотинська винтовка, на стене смят без рамки, портрет Сталина, прилепленный тестом, имела керосиновая лямпочка ... Дверь ко второй части проживания настежь открыты, и оттуда несет жареным подсолнечным маслом.
Миша смотрит на Ивана то остро, то смущенно, то взрыво-сердито. Его округлые карие глаза напряженно дрожат.
- Можешь меня слушать, а можешь и не слушать, - бубняво выкрикивает он, и права его щека с заметным рубчиком шрама, вздрагивает. - Твоя воля! Но я тебе, как брат, советую! Да! Советую! Для тебя одно место в Савецкому союзе: Сибирь!

Последнее слово вырвалось у него с треском, то в нем кипело, левая его рука с напряженными, синими жилами, протянулась за кисетом. Куцыми, шершавыми пальцами резким отодрал кусок Правды и скрутил толстую папиросу.
- Крути! - Выпустил вместе с дымом Мишка и подвинул кулаком кисета к Ивану. Куча густого, сизого дыма хлопнули по его маленького рта и остановилась над головой. Запахло терпким пригаром.

- Не употребляю, - ответил глухо и равнодушно Иван, хотя хотел курить ...
- Не употребляешь? - Прижмурено посмотрел Мишка на Ивана.- От какого времени ты не употребляешь?
- Да уж давно, - буркнул Иван.
- Знаем, знаем! Не употребляешь. Что, мол, с таким. А?
- Я просто не ем и все, - видгризнувся Иван.

- Просто! А вот не просто! Знаем вашего брата!
- Ты, Миша, злой! А чего?
Глаза под лоб Мишка снова зашарпались ... Он минутку задумался, механически здмухнув пепел сигареты и простонал:
- Дааа! Удивляюсь. А еще и образовании ... - Сделал маленькую перерыв и неожиданно, нагнувшись сильно из-за стола, взорвался: - Что тут чапиш? А? Спрашую? Все такие, как ты давно уже там! - И он кивнул неопределенно сторону головой. - Может вру? - Выкрикнул он еще острее и вдруг сунул рта сигаретой.
Иван сидел молча, казалось, даже не сидел, а застыло, одеревенело держался в воздухе. И ничего этого не слушал, и ничего не слышал. После последних Мишкина слов он только повернул голову и взглянул равнодушно в окно. Оно было темное, потеки дождя избороздившей его мокрые, черные стекла.
- Не верил, - пониженным голосом прервал Мишка тишину и как бы про себя, продолжал: - Панимаю ... Все ждал ... Власть другая обратится ... Нэп, или какой там генерал. Не вышло. Савецка власть стоит твьордо, она вас наскрозь видит ... Как стьоклишко. Мы, брат, зорко. - И он снова неожиданно выкрикнул: - Но дальше нечего куда! Сукиного сына! Теперь, брат, приказ и ... - Он запнулся, уста его дрогнули, посмотрел злобно на Ивана, сильно потянул курево, упруго дунул током дыма на окурок и закончил: - ... крышка!
- Анна! - Вдруг выкрикнул к открытой двери.
- Чего орешь, будто из тебя кишки извлекают, - послышалось оттуда.
- Граммофон давай!
- Вот еще! Возьми! Барин большой.